Н.К.: Главной темой на Кипре всегда была кипрская проблема. У нас такие умные президенты были. Почему за свои пять лет они до людей не достучались, не объяснили, почему они так делают?

Т.Х.: Потому что есть общественные институты, которые тяжело изменить. Образование в школах, как преподаётся история. И Церковь. Чувство исторического прошлого. Это всё складывалось веками, и я не думаю, что за пять лет можно с лёгкостью всё изменить.

Н.К.: Получается, что ни у одного из президентов так и не получилось перетянуть на свою сторону общество и убедить его в том, что президент знает, что делает, и что это единственно правильный выход.

Т.Х.: Если проанализировать проценты голосов тех, кто избирался, и тех, кто проигрывал, то ты увидишь, что каждый, кто в предвыборной кампании говорил, что он решит кипрский вопрос, предлагая свой вариант с элементами компромисса, проигрывал.

Н.К.: Почему Христофиас с Талатом не успели договориться и решить проблему?

Т.Х.: Потому что тогда Христофиас на свою сторону мог привлечь 30-35 процентов, максимум 40, убедить их. В этом трагедия кипрского вопроса, и важных ключевых проблем многих народов. Нелегко изменить политико-историческую память, образ мышления народа, общества, которые столетиями развивались.

Н.К.: Но ведь кто-то создал этот образ мышления.

Т.Х.: Все эти общественные институты – мы сами.

Н.К.: Если можно создать, то можно и изменить.

Т.Х.: Можно. Если чтобы создать, тебе понадобилось 200 лет, то чтобы изменить – 100 лет.

Н.К.: Если сравнивать Василиу, Клиридиса, Пападопулоса и Христофиаса, то какие общие черты вы бы назвали?

Т.Х.: Общее то, что все четверо были патриотами. У каждого было своё идеологическое и политическое прошлое, и каждый патриотизм понимал по-своему. Судить их будет история.

Нельзя рассматривать одно звено, одно событие в целой цепи истории. Ведь брать одно только звено цепи и пытаться проанализировать ситуацию целиком было бы неверным шагом, и, скорее всего, этот неверный шаг приведёт к ошибочным выводам. Потому что история – это бесконечная цепь из множества звеньев.

Я не историк и не могу утверждать что-либо с полной уверенностью, однако в моих глазах эта истина является сутью многих вещей. Когда люди кого-то восхваляют или кого-то критикуют, то я думаю, что его судят за это звено цепи. А спустя 20, 30, 100 лет, когда историк или обычный человек посмотрит на все звенья цепи, разберётся и скажет: «Да, тут поступили так-то, но потом это привело к тому-то».

Н.К.: Расскажите какие-нибудь истории из жизни, которые помогут лучше понять характер Димитриса Христофиаса.

Т.Х.: Могу сказать о его простоте в обращении с другими, порой даже чрезмерной простоте. Ему нравилось поболтать с людьми, это уникальное его качество. Также он очень доверял людям.

Но у всего этого должен быть предел. Ты проводишь границу не для того, чтобы отдалиться и уединиться. Нет, это нужно, чтобы защитить себя. У Димитриса такое чувство самосохранения было слабо развито.

Он был человеком, полным эмоций. Например, я много раз видел, как он плачет. Он плакал и от радости, и от печали. Его легко было растрогать. И я думаю, что отрицательных чувств к другим, таких как месть, он не то чтобы совсем не испытывал, но очень мало.

Н.К.: Легко ли ему было делегировать? Я знаю, что он многое любил делать сам, своим особым способом. Вы были его правой рукой. Мог он сказать: «Иди, сделай»?

Т.Х.: Ему было сложно делегировать. Но ещё была одна характерная черта, результат того, что мы раньше обсудили. Когда ему говорили что-то новое, он внимательно слушал, а потом, чтобы не показать внешне, что он пойдёт и скоро сделает, как ты ему сказал, начинал отмахиваться или изображал равнодушие, или даже неприятие.

Н.К.: То есть он не мог сразу принять и согласиться?

Т.Х.: Не то чтобы не мог, он не хотел. А хотел он обдумать. И многие люди о нём говорили: «Я ему объясняю, а он даже не слушает!» Но он слушал. Передо мной часто происходили такие сцены, что ему докладывают о чём-то, предлагают, а он: «О нет, зачем, да ну…». Проходит два дня, и он мне говорит: «А вот помнишь то дело, следует им заняться».

Если перед человеком ты изображаешь равнодушие, то тот человек сделает вывод, что действительно данная тема тебе не интересна. Но если на следующий день ты приходишь и говоришь об этой теме, о чём это говорит? Значит, ты об этом думал весь день, анализировал.

Вот по этой причине у многих людей сложилось впечатление, что Димитрис не слушает. Важен тот факт, что через пару дней, недель, месяцев он согласился с твоими доводами и применил их в жизни.
Ну и, конечно же, у него было своё собственное мнение по разным вопросам. Например, я с вами сейчас разговариваю. Могу ли я ожидать, что вы со всеми моими словами на все 100 процентов согласитесь? Конечно, нет. Значит ли это, что я и вы упрямые, твердолобые люди? Тоже нет. Каждый мыслящий человек, полагаю, имеет право на своё мнение, имеет право сказать: «Минуточку, а как же… Мне надо подумать». И он не обязательно потом согласится.

Н.К.: Но можно сказать человеку: «я подумаю». Он же сначала как бы говорил: «Отстань от меня», а потом всё-таки думал над сказанным.

Т.Х.: Да-да.

Н.К.: И, вы говорите, он излишне доверял людям.

Т.Х.: Да, доверял. У него было интересное восприятие: он думал, что другие люди мыслят и чувствуют так же, как и он. Хотя это не так.

Также он мог бурно реагировать и пытаться переубедить людей, показать, что это не так, или то-то неправильно.

Н.К.: Его уважали даже противники. Почему, как вам кажется, его уважали даже люди, которые были с ним не согласны?

Т.Х.: Потому что он ассоциировался у них с теми положительными чертами, о которых мы говорили ранее. Он любил людей, был готов помогать людям, не делал никому зла. И все эти противники были противниками по политическим вопросам, а не личными врагами Димитриса как человека. И даже когда политические взгляды обсуждали, он говорил прямо: «Я в это не верю, я считаю по-другому». Но он не стал бы что-то плохое делать, мстить и так далее.

И ещё скажу, что в течение всей своей политической карьеры Христофиас боролся за то, во что очень верил, в то, что он унаследовал от предыдущего поколения руководителей левых. И это что-то – единство! Единство в целях, в выборе людей.

И об этом понятии единства нельзя забывать, говоря о политической мысли Христофиаса. Взять хотя бы заседания Совета министров.

Н.К.: Как проходили заседания? Министры ведь имели разные мнения… Слушал ли он эти мнения?

Т.Х.: Конечно. И дискутировал. Но согласно Конституции, президент не голосует на заседаниях Совета министров, не принимает решения. Решают министры. Христофиас имел привычку перед этими обсуждениями изучать темы заседания, а затем предлагать компромиссные решения.

Некоторые левые говорят: «Почему он согласился на то-то и то-то? Он пошёл на компромисс». В их глазах компромисс был слабостью, но это их точка зрения. С его же точки зрения, это был компромисс ради единства. Он старался как можно больше избегать прямой конфронтации. Почему? Потому что он верил до конца своей жизни, что самое важное – это мирное сосуществование в этой стране, чтобы можно было смотреть в будущее с оптимизмом и встречать завтрашний день с уверенностью.

Беседовала НАТАЛИЯ КАРДАШ

Фото из личного архива Титоса Христофидиса