Н.К.: А где жили ее родители?

К.К.: В Бомбее. Моя бабушка была шотландкой, мой дедушка – индийским евреем.

Н.К.: Чем он занимался?

К.К.: Мой дедушка был врачом, очень известным врачом в Индии. Он стал главой Индийского медицинского совета, преподавал в Медицинской школе Бомбея. И в отличие от большинства индийских евреев, которые с настороженностью относились к идее самоопределения, потому что они не знали, что будет с их статусом при новой власти, мой дедушка был ярым сторонником индийской независимости.

Н.К.: А с бабушкой он познакомился, наверное, когда учился в Англии?

К.К.: Да. Он изучал медицину на севере Великобритании. Потому что в колониях существовала традиция, которая заключалась в том, что те, кто собирался учиться, ехали в Англию. И отец там учился. А знаете, как он туда попал?

Н.К.: У него был конфликт в школе на Кипре…

К.К.: Это история очень поучительная. Это было связано с тем, что тогда в школе использовали кафаревусу, а в быту – версию языка, которая называется димотики.

Димотики и кафаревуса значительно отличались друг от друга. Кафаревуса имела корни в древнегреческом языке и использовала сложную грамматику и обширный словарь, который в значительной степени отличался от повседневной речи греков. Димотики, напротив, был простым, живым языком, близким к народному говору.

Отец написал статью в газету о ситуации в школе и в поддержку использования димотики. Учителя были недовольны… Директор призвал его и сказал: «Ты исключен из школы на две недели, и надеюсь, когда ты вернешься, у тебя будет больше здравого смысла». Тогда мой отец сказал ему: «Ну, если через две недели у меня будет больше здравого смысла, я смогу уже уйти навсегда». И он ушел из школы. Тогда родители его отправили заканчивать школу в Великобританию. На тот момент ему было 17 лет. А уже в 1939 году, когда началась Вторая мировая война, он ушел добровольцем служить в военно-воздушные силы.

Н.К.: Потом он попал в плен, чудом вернулся живым, встретил вашу маму, создал семью, закончил учебу… Что его сподвигло вернуться на Кипр и начать политическую карьеру?

К.К.: После демобилизации отец поступил в Королевский колледж Лондона, чтобы в последствии стать адвокатом. Мой дед на Кипре тогда владел юридической фирмой и позвал отца работать вместе. Родители переехали в 1951 году. Это было еще до независимости, даже до начала борьбы ЭОКА.
Когда началась борьба ЭОКА, когда задерживали людей, подозревавшихся в причастности к радикальным молодежным организациям, это отца очень расстраивало. Часть своей жизни он служил на благо британцев, а теперь видел, как эти самые британцы плохо обращаются с кипрскими заключенными. В итоге он сам присоединился к ЭОКА, но не как боец, а как адвокат, защищающий подозреваемых в суде. К сожалению, нескольких человек, для которых он просил помилования, все-таки казнили через повешение. Отец помнил их всю свою жизнь.

Позже, когда уже было сформировано первое правительство Кипра, архиепископ Макариос III назначил моего отца министром юстиции. А на ближайших выборах в парламент он набрал достаточное количество голосов, чтобы стать парламентарием, и потом уже был избран председателем парламента.

Н.К.: Можно сказать, что вы знали семь президентов страны, наблюдали за ними. Что их объединяет, по-вашему?

К.К.: Я думаю, любовь к Кипру. Каждый из них любил по-своему. Но нет сомнения, что все они любили свою страну.

Конечно, все президенты совершали ошибки. И большинство ошибок возникало, когда верх брали личные амбиции. Я бы сказала, что только два человека в управлении Кипра не были нацелены на удовлетворение своего эго – это мой отец и, возможно, Джордж Василиу. Они всегда думали о том, как сделать так, чтобы Кипр стал лучше.

Н.К.: Какими вам запомнились отношения родителей?

К.К.: Я не могу сказать, что мои родители были самыми простыми людьми. У каждого из них был довольно твердый и сложный характер. Но они любили друг друга. И даже из напряженных жизненных ситуаций находили наилучшие выходы.

Н.К.: Были у вашего отца настоящие друзья по жизни?

К.К.: Могут ли у политика быть друзья? Это непростой вопрос. Те, кто с ним работал в президентском дворце, относились к нему с уважением. Его ближайшим соратником, как вы знаете, был Пантелис Курос – начальник политического кабинета отца. В партии были соратники, единомышленники. Были ли они настоящими друзьями? Не знаю.

Когда отец ушел из политики, многие приезжали в гости, в деревню Менеу, где он провел свои последние десять лет. Там же у него появились новые друзья. Он очень активно общался с разными людьми и легко приобретал друзей.

Менеу – деревня у моря, недалеко от Ларнаки. Там он сблизился с теми, у кого были лодки, так как и у него была своя. И они вместе рыбачили, то на его лодке, то на их. В гости приходили, много общались.

Плюс – ему нравилось общение с полицейскими, которые по сменам дежурили в доме. Мы общались с их семьями, он был крестным отцом их детей. Трудно сказать, кто был настоящим другом, кто нет – но можно сказать, что в конце жизни у него было достаточно времени на дружеское общение с приятными ему людьми.

Н.К.: Насколько близки вы были со своим отцом?

К.К.: Я знаю, что мой отец меня любил, и в этом смысле мы были достаточно близкими людьми. Но, с другой стороны, я всегда чувствовала, что у него нет каких-то особых ожиданий. Отец никогда не хвалил меня за то, что я сделала хорошо (а я в детстве так старалась заслужить его похвалу), не интересовался особо тем, что я делаю и почему. Он не хотел, чтобы я была вовлечена в политику, никогда не обсуждал со мной свою работу. Кроме того, я никогда не была его доверенным лицом. Всегда были люди, с которыми он вел продолжительные беседы и доверял какие-то свои мысли или проблемы. Пожалуй, это то, чего мне очень не хватало в общении с отцом – разговора на равных, глубокого обсуждения актуальных тем. Это то, что не позволило мне узнать его настолько хорошо, как мне бы хотелось.